?

Log in

No account? Create an account
Траектория взлёта... [entries|archive|friends|userinfo]
leo_80

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

«Полосатый жираф Алик», Владислав Крапивин [июн. 24, 2017|02:33 pm]
leo_80
[Tags|, , ]

Плохая книга с хорошим названием (на него я и попался).

Первое впечатление было: Крапивин сошёл с ума.
Читать дальше...Свернуть )
Ссылка5 комментариев|Оставить комментарий

Ушёл из жизни детский писатель Анатолий Алексин [май. 3, 2017|05:15 pm]
leo_80
[Tags|, , ]

Я в детстве читал его повесть «Саша и Шура»...


Пишет Лиза Новиковаhttp://www.kommersant.ru/doc/3287950
Последний друг пионеров

На 93-м году жизни скончался писатель и драматург, автор книг для детей и юношества Анатолий Алексин (Гоберман). С 1970 по 1989 год Алексин был секретарем Союза писателей РСФСР. В 1993 году эмигрировал в Израиль, последние годы жил в Люксембурге.


Его отец Георгий Гоберман, "пламенный революционер-идеалист", как он характеризовал его в воспоминаниях, преподаватель Экономического института красной профессуры, был одно время главным редактором журнала "Спутник коммуниста", где Ленин лично советовал ему публиковать больше материалов о борьбе за права женщин. Сам Гоберман-младший начал печататься еще школьником в "Пионерской правде" и тоже удостоился благожелательных советов от высокого руководства. Писать "про лучшего друга детей товарища Сталина" — такое обещание взял с начинающего поэта Лазарь Каганович.

Война нашла для молодого литератора другую работу: оказавшись с матерью в тылу, он стал ответственным редактором газеты "Крепость обороны" на Уральском алюминиевом заводе. В 1950-м окончил Московский институт востоковедения. Наконец, получил и настоящие профессиональные напутствия от Маршака и Паустовского — один попросил его не писать стихов, другой стал его первым редактором. "Непременно сохраните столь редкий дуэт смеха и слез",— советовал Анатолию Гоберману, теперь уже выступающему под псевдонимом Алексин, Лев Кассиль.

Этот "дуэт смеха и слез" он и исполнял начиная с 1950-х, когда вышел его дебютный сборник повестей "Тридцать один день". "Слез", даже слезливости в некоторых его текстах все же было больше, чем остроумия. Но при этом уроки еще одного учителя, Валентина Катаева — "писать не главами и не абзацами, а строчками" — помогли сформировать и не растерять оригинальный стиль.

Алексин оставался вызывающим доверие собеседником для нескольких поколений отечественных школьников — в послевоенные, застойные и даже постсоветские годы. Он предпочитал именоваться не просто "детским писателем", но более витиевато: тем, "кто пишет о нерасторжимости детского и юношеского миров". Подразумевалось, что если "отцы и дети" вместе будут вести постоянную морализаторскую работу, то справятся со всеми драмами и трагедиями, которых в текстах Алексина всегда оказывалось предостаточно.

В его текстах, конечно, не могло быть ничего такого, чего не пропустили бы сменяющиеся поколения советских цензоров. Но при этом всегда (даже, скажем, в монотонных письмах из повести "Коля пишет Оле, Оля пишет Коле") было много правды жизни и много психологических наблюдений. Поговорим о совести, поговорим о человечности, призывали эти книги. Причем который из персонажей, взрослый или юный, в тот или иной момент окажется моральным авторитетом, не всякий раз было предсказуемо: в этом и состояла увлекательность его прозы.

Повесть "Мой брат играет на кларнете" и другие самые известные работы Анатолия Алексина были экранизированы. Среди его поздних произведений — роман-хроника "Сага о Певзнерах" и сборник документальных рассказов "Террор на пороге". Огромный корпус его детских повестей, рассказов, пьес (последние из которых датируются уже началом 2000-х) по-прежнему украшает полки детских библиотек. Настоящий кладезь сентенций для распространенных когда-то девичьих дневников, альбомов или "анкет", его рассказы и повести и теперь вполне годятся для цитирования в "пабликах". Те, кто читал Алексина в советском детстве, скорее предпочтут снабдить собственных детей книгами Юрия Коваля и Виктора Голявкина. Однако его доверительность и сентиментальность остаются теми красками, которых современной "литературе для юношества" подчас очень недостает.

Лиза Новикова
Ссылка4 комментария|Оставить комментарий

«Дырчатая Луна», Владислав Крапивин [мар. 1, 2016|02:22 pm]
leo_80
[Tags|, , , , , ]

В недавнем споре о «крапивинских мальчиках» я обещал оставить отзыв, когда обновлю впечатления о творчестве Крапивина. Вот сейчас этим и займусь.

«Дырчатую Луну» я раньше не читал. Написана она в первой половине 90-х годов, и таким образом стала для меня пока что самым поздним из прочитанных Крапивинских произведений — другие его вещи, с которыми я сталкивался, были созданы ещё в 70-е – 80-е годы.

Главное ощущение: талант автора нисколько не ослаб. Мне очень понравилась идея с солнечными кузнечиками — очаровательно-сказочная и притом достоверно встроенная в реальность.

По-рыцарски благородное противостояние главгероя и его соперника Вязникова внушает симпатию и уважение к ним обоим, но всё же мне оно показалось несколько вычурным. Вязников со своим обещанием – ну прямо герой рассказа Пантелеева «Честное слово», только хуже, потому что пантелеевский мальчик держал слово из высоких побуждений и в ущерб себе, а не затем чтобы ради чистоты собственной совести прилюдно и упорно унижать другого человека.

Да и сомневаюсь я, что дети младше-школьной поры способны сами устраивать некую ежегодную «традицию»: в их возрасте год это слишком долго.

Вообще уважительное соперничество, переходящее затем в дружбу — очень крапивинский мотив. Где-то у него такое уже несколько раз встречалось.

Субъективно не понравилось мне имя главгероя — Лесь. На мой взгляд, мальчишке такое имя не идёт. Также не вполне удачным мне показалось само название повести — «Дырчатая Луна». Имхо, можно было бы найти вариант поинтереснее. Зато вот Гайка (имя-прозвище девочки) — звучит прикольно.

По характерам симпатичны все четверо основных персонажей-детей: деловитый, изобретательный и отзывчивый Лесь; застенчивая, но верная Гайка; загадочный, вредный и всё-таки положительный Вязников; ранимый и грустный Ашотик.

Ашотика в финале жаль. Невольное ощущение, что автор «разменял» его на Вельку, весёлого гигантского кузнечика. Разменял внезапно и оттого особенно страшно. Впрочем и спасение Вельки описано с неким намёком на то, будто ткань событий перешла из жестокой реальности в воображаемый мир главгероя, которому страстно хочется, чтобы всё закончилось хорошо, а на самом деле... на самом деле, в мире взрослых людей чудес не бывает.

Любопытен «политический» компонент повествования, и то, как, причудливым образом, эта тема вновь обрела актуальность уже за рамками крапивинской повести, два года назад. В книге по-моему ни разу напрямую не называется ни место, ни время действия, но по множеству примечательных деталей можно заключить, что дело происходит в Севастополе вскоре после распада Советского Союза, когда шёл делёж Черноморского флота.

Крапивин не упоминает ни Союз, ни Россию, ни Украину, и даже всеми силами пытается удержаться от того, чтобы внятно заявить, на чьей стороне его симпатии. Но две вещи он передаёт очень чётко. Во-первых, ощущение безумия, охватившего страну и людей, внезапно превратившихся во врагов, ожесточившихся, воспылавших вдруг какими-то новыми губительными идеалами, вынуждающими разрушать, убивать, отрекаться от собственного прошлого... А во-вторых — что в этом конфликте нет «чёрно-белого» решения, ни одну сторону нельзя назвать полностью правой, ибо у каждой стороны есть какая-то своя правота; нельзя сказать, что вот здесь герои, а там негодяи. И линия разлома зачастую проходит прямо сквозь семьи.

Так или иначе, хоть Крапивин и пытается остаться над схваткой, видно, что для него все эти вопросы вовсе не праздное теоретизирование, и ему по-настоящему горько от всего происходящего.

Своего рода нравственным якорем в этом бушующем море страстей Крапивин изображает детей, которые, в отличие от взрослых, не заражены бациллой ненависти и раздоров. Дети умудряются сохранять удивительное здравомыслие, великодушие и даже прозорливость, не превращаясь притом в ходячих моралистов, а оставаясь совершенно нормальными детьми со своими детскими заботами, играми, радостями и огорчениями.

Несколько странно на этом фоне смотрится «религиозный» аспект, аккуратно добавленный автором к мировоззрению главных героев. В одном из доверительных разговоров Лесь и Гайка, как само собой разумеющееся, признаются в своей вере в Бога. Здесь для меня возник некоторый диссонанс: отметая все политические новшества той поры, Крапивин однако слёту подхватил другое веяние времени — распространение веры, и мгновенно привил его своим героям. Для меня всё-таки остаётся некая грань между детьми пионерско-советской поры и новым поколением, воспитанным уже в эпоху возвратившейся религии. По всем своим взглядам и поступкам крапивинские мальчишки и девчонки оставались всё же типично советскими, и такой мировоззренческий вираж нарушает имхо цельность образа.

Жаль также, что, как и в большинстве других Крапивинских повестей, распределение сюжетного внимания между мальчиками и девочками страдает диспропорцией. Тот же Лесь гораздо сильнее поглощён своим соперничеством с Вязниковым, чем приятельством с Гайкой. А вообще я думал, что Вязников в финале окажется инопланетным гостем, как кузнечик Велька. Но гипотеза не подтвердилась.
Ссылка6 комментариев|Оставить комментарий

navigation
[ viewing | most recent entries ]